Зарезин М. Рождавшие революцию

Максим Зарезин

Рождавшие революцию

//«Российская газета», ноябрь 2000г., N1124.

Крушение империи стало возможно благодаря не столько социальным конфликтам, сколько процессам мутации великорусского этноса

К этой юбилейной дате столь же неоднозначное отношение, как к годовщине Октября. 80 лет назад в ноябре 1920-го войска М. Фрунзе разгромили армию «черного барона» П. Врангеля. Остатки белогвардейцев и беженцы эвакуировались из крымских портов в Константинополь. Наступила развязка драмы, об истоках которой нам еще предстоит немало спорить.

 

«…И всякая сволочь» против державы

«Как ни ужасны подчас кажутся нам народные восстания, но большая половина русского народа в них не участвовала…; да наконец и те, которые увлекались в мятеж, обыкновенно скоро опамятовались»… — писал историк Николай Костомаров. Действительно, хотя и принято у нас считать бунтарство извечным свойством русского характера, основной движущей силой многочисленных и грандиозных восстаний прошлого выступало казачество, промышлявшее в те времена разбоем. Тот же Костомаров, рассказывая о разбойничьей шайке Хлопка Косолапа (1603 год), замечает, что «скорее это было в зародыше такое сборище, каких много являлось впоследствии в русской истории, — сборище, которое не ограничивалось грабежом и убийством, а покушалось сломать и опрокинуть господствующий строй государственной и общественной жизни».
Отчего же разбойники ставили перед собой столь масштабные политические задачи? Известно, что основу казачества составляли бежавшие на окраины Российского государства крепостные крестьяне. При этом они не просто меняли место обитания и социальное положение. Они решительно рвали связь со средой, их породившей, и не выработав собственные ценности, заменяли их «негативной самобытностью», основанной на противопоставлении себя великорусскому суперэтносу. Неудивительно, что враждебность казачества направлялась прежде всего против политической власти, «центра управления» этносом.
К казакам присоединялись те, кто по разным причинам находился в аналогичном положении. Пушкин, исследуя историю пугачевского бунта, писал: «Войско его состояло из трехсот яицких казаков, ста калмыков, башкирцев, ясачных татар, господских крестьян и всякой сволочи», то есть сброда, толпы, «сволоченной» вместе. Комментируя эти пушкинские строки, наш современник митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, замечает: «Это и есть малый ассимилированный интернационал, члены которого оторваны от своих корней, не знают ни рода, ни племени, не имеют четких ориентиров и точек опоры, без святого в душе». По мнению владыки Кирилла, именно ассимилированное сознание является движущей силой всех революционных катаклизмов.
В свое время Лев Гумилев ввел в обиход исторической науки понятие «антисистема» — этническая общность, материальная и духовная основа которой противоположна мировоззрению и стереотипам поведения суперэтноса, в поле притяжения которого она существует. Стоит вспомнить, что в 60-70-х годах на Западе широкое распространение получила «теория аутсайдеров», согласно которой ударной силой революционного движения являются национальные и сексуальные меньшинства, безработные и прочие группы, как бы стоящие за чертой общества и агрессивно по отношению к нему настроенные.
«Аутсайдеры», «ассимилированный интернационал», «малый народ», «антисистема» — появление независимо от других стольких трансформаций одной по сути концепции заставляет отнестись к ней со всей серьезностью и побуждает здесь искать ключ к пониманию первопричин революционного взрыва.

 

Черная сотня — демократия по-мужицки?

Вспомним классика… В 1913 году Владимир Ленин публикует работу «Роль сословий и классов в освободительном движении», в которой опирается на данные о лицах, привлеченных к ответственности за государственные преступления. Оказывается, что в этой категории доля мещан и крестьян, в период 1827-1846 гг. составлявшая меньше четверти, в 1905-1908 гг. выросла до 88 процентов. На этом основании Ленин делает вывод о демократизации освободительного движения, который на первый взгляд трудно оспорить. Однако когда здесь же он дает «разбивку» по роду деятельности, то оказывается, что среди осужденных по «политическим» мотивам сельским хозяйством занимается менее четверти.
Ильич признается, что крестьянство, составляющее громадное большинство россиян (а в 1913 г. в империи сельских жителей было 82 процента), играет малозначительную роль в революционном движении. Примечательно, что в то же время мещане и крестьяне составляли 99 процентов участников контрреволюционных погромов. И Ленин, столько сил отдавший борьбе с Союзом русского народа, признавался не без зависти, что в черносотенстве «есть одна чрезвычайно важная черта… — темный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий».
Ленина радует другое — растущая революционная активность пролетариата, но мог ли он осуществлять ту историческую миссию, которую ему приписывают, если в период между первой русской революцией и мировой войной он составлял 9 процентов городского населения, или 1,6 процента всех жителей империи. Притом сам пролетариат был весьма неоднороден. Сергей Степанов, автор исследования «Черная сотня в России», приходит к выводу, который кажется ему парадоксальным: идеи крайне правых охватили подножие и верхушку пролетариата — неквалифицированную массу и «рабочую аристократию». Но с точки зрения этнической мутации это явление как раз объяснимое и даже закономерное: пролетариат в сжатый исторический отрезок претерпел те же метаморфозы, что и казачество в течение трех столетий.
Вспомним: если донские казаки составляли ядро антигосударственных восстаний Болотникова и Разина в ХVII веке и еще в начале ХVIII — Булавина, то спустя немногим более полувека донцы не поддержали более «молодое» яицкое казачество, возглавляемое Пугачевым. К этому времени донские казаки прошли период отрицания ценностей российского суперэтноса, у них устоялся свой быт, появились свои традиции.
Теперь же вспомним, что большинство неквалифицированных рабочих — это вчерашние крестьяне, которые еще не порвали ни духовной, ни родственной связи с родной деревней. Потому в основном и придерживаются консервативных воззрений. Со временем вчерашний подмастерье поднимается вверх в производственной иерархии, но одновременно теряет связь с прошлым, его окружает незнакомая чуждая среда: государство, общество кажутся ему врагами и разрушительные идеи легко находят у него отклик. Высококвалифицированный рабочий крепко стоит на ногах и его трудно увлечь на путь ниспровержения. Это своего рода модель «зрелого» казака.

 

Бунтари из высших классов

«…Еще в школе читал в учебнике истории, что русскую революцию подготовили социальные противоречия и сделали солдаты петербургского гарнизона. Не верь!.. Революцию сделали кавалеры ордена Анны третьей степени, мечтавшие о второй, штабс-капитаны, до глубины души оскорбленные тем, что Петр Петрович уже капитан, учителя математики, презиравшие математику и всем сердцем любившие что-нибудь другое, судебные следователи, страстно мечтавшие послезавтра быть прокурорами…» — писал в «Письмах к внуку» поэт-белоэмигрант Иван Савин.
С ним вполне согласен великий князь Александр Михайлович: «Трон Романовых пал не под напором Советов или юношей-бомбистов, но под натиском носителей аристократических фамилий и придворных званий, банкиров, издателей, адвокатов…» Иные раскаивались в содеянном. Так, в 1918 году профессор Петербургского университета Иосиф Покровский написал от имени интеллигенции такие покаянные строки: «Собственными руками своими мы растерзали на клочки наше государство и наш народ».
Ведущая роль интеллигенции в российском демократическом движении общеизвестна. Но чем была вызвана патологическая ненависть к самодержавию, охватившая весь образованный класс — от телеграфистов и учителей гимназии до завсегдатаев светских салонов? Чтобы найти ответ на этот вопрос, вернемся в Петровскую эпоху, когда, по словам Ф. Достоевского, от русского суперэтноса откололся «совсем чужой народик». Уже в 20-е годы нашего века философ Георгий Федотов уточнял: «Петру удалось расколоть Россию на два народа, переставших понимать друг друга — собственно русский народ и противостоящий ему образованный класс».
Заметим, что мыслители прошлого, не знакомые с термином «антисистема», говорят не о социально-политических процессах, а о формировании нового «народа», то есть о явлении этнической мутации. Петру Великому для преобразования жизни страны на принципах, противоположных всем тем началам, на которых она строилась веками, русские явно не подходили. Ломку народных устоев мог осуществить тот самый ассимилированный интернационал, никакими узами с этим народом не связанный, безразличный, а еще лучше враждебный всему, что тому дорого.
Но Петр был единственным революционером на троне (недаром Максимилиан Волошин называл его «первым большевиком»), если он «Россию поднял на дыбы», то его преемники прежде всего старались удержать страну в узде. Однако антисистема запрограммирована только на разрушение. Поэтому начиная с Павла пути образованного класса и монархии расходятся. «Народец» не проявлял враждебности к власти, пока он зависел от нее, пока монарх раздавал чины и поместья. Но по мере того, как служба перестает быть обязательной, по мере того, как все более неэффективным становится крепостное землевладение, растет число «свободных профессий» и ширятся источники дохода, независимые от монархии, по мере того, как за счет притока разночинцев антисистема растет численно, становясь чиновно-интеллигентской, она начинает все более открыто проявлять оппозиционный характер.
Однако почему же образованный класс не претерпел тот процесс эволюции, через который прошло казачество и в котором находился пролетариат? Последние не могли существовать обособленно от «большого народа» и потому были обречены на интеграцию, в то время как интеллигенция являлась «вещью в себе», она «страдала» за народ, смутно представляя, что на самом деле он собой представляет.
Но антисистема, которую составляли большинство чиновно-военно-интеллигентского сословия, часть пролетариата и всевозможные «деклассированные элементы», была каплей в океане — в стране, где подавляющее большинство составляло крестьянство. Образованный класс готов был возглавить «последний и решительный бой», однако оказывался в роли полководца без армии. До поры до времени.

 

Долой войну, работу… и Россию

Все изменилось с началом Первой мировой воины. «Россия сдвинулась с места. Война, как подземный толчок, сорвала ее с оснований. Жизнь смешалась. Все привычное и устоявшееся мгновенно исчезло», — писал К. Паустовский. Россия пережила доселе не виданную по масштабам и скоротечности миграцию населения. За годы войны было мобилизовано 16 миллионов человек! Иначе говоря, каждый третий мужчина трудоспособного возраста, кормилец, глава семейства был вынужден сменить место жительства, привычную среду, покинуть родных и близких, жизнь которых также радикальным образом изменилась.
В результате неудачных в целом боевых действий и психологического надлома, всевозможных лишений и многомесячного сидения в окопах, а главное, непривычного, неестественного для мирного человека образа жизни, когда весь прежний опыт оказывается ненужным, а требуются совсем иные качества, когда теряется связь со всем, что было дорого и составляло основу существования, благодаря всем этим и прочим факторам происходила ассимиляция сознания вчерашнего крестьянина, он становился легкой добычей большевистской демагогии.
Прежняя российская деревня перестала существовать, она стремительно деградировала, из нее уходили в армию и в город — на заводы и фабрики, однако в отличие от прежних лет вчерашние сельчане не могли опереться на «малую родину» и превращались в люмпен-пролетариев, тех самых «аутсайдеров», «Иванов, не помнящих родства». Суть этой ассимиляции Георгий Федотов охарактеризовал так: «Русский народ не только потерял понимание цели войны, но потерял сознание нужности России». Ему вторит писатель Леонид Андреев: «Я вижу миллионы здоровых двуногих, которые не хотят ни войны, ни работы, ни России».
В результате этой этнической деградации образованный класс получил в свое распоряжение многомиллионную вооруженную массу, которую повел под флагами разных партий в атаку на самодержавие. Страна неумолимо приближалась к катастрофе.
Ее вдохновители, как водится, стали и первыми жертвами столь желанных потрясений, о чем не без злорадства писал Василий Розанов: «Насладившись в полной мере великолепным зрелищем революции, наша интеллигенция приготовилась надеть свои мехом подбитые шубы и возвратиться обратно в свои уютные хоромы, но шубы оказались украденными, а хоромы — сожжены». В ноябрьские дни 1920-го для многих, навсегда покидавших Родину, наступило прозрение. Запоздалое…