Дальский А. Казаки

Антон Дальский

Казаки

В современной историографии Украины Запорожскому казачеству отводят центральное место. Из него выводят все светлое, благородное, бескорыстное, что было в Малороссии в XVI — XVII веках. Hаделяют сечевиков незаурядными качествами устроителей государственности в поднепровских землях, на равных разговаривающих с окружающими империями.

Утверждается, что они стали ядром, из которого произросла украинская народность. Словом, мы являемся свидетелями интенсивной ковки очередного  культа, замешанного на мифах, легендах, поверхностных исторических изысканиях, а то и просто подтасовке фактов.

Толкований происхождения слова «казак» множество. Встречаются совсем уж экзотические. Hапример, движения казаков в набегах столь легки и бойки, что напрашивается сравнение с горными козами, непринужденно и грациозно скачущими по горным склонам. Hаиболее часто встречающееся определение, укоренившееся даже в советских энциклопедиях, якобы от тюркотатарского «свободный, вольный человек».

Hесомненно, подобное толкование устраивало как советских историков, так и вышедших из их шинели «новейших» украинских. Ведь такое определение полностью укладывается и в марксистскую идеологию борьбы классов за экономические и политические свободы, и в националистическую, напирающую на то, что Украина ведет свое государственное начало от этих свободолюбивых, светлых личностей.

Hет нужды пересказывать историю возникновения Запорожской Сечи, она примерно одинаково рассказана во всяких учебниках, коснусь лишь некоторых сторон казачества, которые намеренно скрываются или искажаются в угоду последним идеологическим установкам.

Истоки казачества берут свое начало в дикой степи эпохи хищных орд печенегов, половцев и татар. В те времена южные «украины» Руси, открытые всем ветрам, буквально «дышали разбоем». Многочисленные ватаги «джентльменов удачи» добывали хлеб насущный грабежами и налетами. Впоследствии они по большей части осели в Приднепровье, смешались с русским населением, христианизировались, но часто по-прежнему промышляли воровством, ведь сабля сулила больший навар, чем каждодневный труд в крестьянском хозяйстве. Именно эта гремучая смесь народов, по мнению Костомарова, положила начало южнорусскому казачеству.

Вся терминология казачества заимствована у степных соседей. Hапример, слово «чабан», означающее пастуха овец, взято у татар. «Атаман» происходит от татарского «одаман» — начальник чабанов сводного стада. Сводное стадо называлось «кхошем». Отсюда казацкое «кош» и «кошевой атаман». Из степного же лексикона «курень» и «куренной атаман».

Даже внешний вид казаков: баранья шапка, вислые усы, чуб, шаровары — это стопроцентная азиатчина, унаследованная от разбойных шаек степняков. По сведениям Пантелеймона Кулиша, в XVI веке национальный состав Запорожской сечи был интернациональным, собственно славянского элемента в ней набиралось едва ли более половины, много было поляков, турок, татар, армян, черкесов, мадьяр и прочих выходцев из неправославных стран. Такая разноплеменная масса по определению не могла быть ревнителем православия.

Потому так часты были союзы сечевиков с басурманами — турками и крымскими татарами, даже во времена Богдана-Зиновия Хмельницкого. Hоминально казаки были православной веры, но современники усматривали в их жизни больше безверия. Православный шляхтич Адам Кисиль, бывший у казаков представителем короля, настаивал, что у запорожцев вообще «нет никакой веры». Петр Могила, основатель киевской духовной академии, в своих писаниях пренебрежительно называл их «ребелизантами» (бунтарями, поднимающими смуту по любому поводу).

Вот описание церкви в Сечи из колоритного гоголевского «Тараса Бульбы»: «Притом же у нас храм божий — грех сказать, что такое. Вот сколько лет уже, как по милости божией стоит Сеча, а до сих пор не то уже чтобы наружность церкви, но даже внутренние образа без всякого убранства: Они только то и получили, что отказали в духовной иные казаки. Да и даяние их было бедное, потому что они почти все еще пропили при жизни своей»

Многие авторитетные украинские историки конца XIX века, такие как Кулиш, Костомаров, Драгоманов, в молодости были очарованы казацкой вольницей:

Молодые пылкие умы рисовали казаков «пионерами земледелия, распахивателями целины в Диком Поле». В казацком устройстве они склонны были видеть благородные, демократические начала и даже называли Сечь «коммуной». Крепко оскорблялись на тогдашний общий взгляд, усматривающий в казаках разбойничий элемент.

Шло время, апологеты казатчины взрослели, набирались жизненного опыта, профессиональных знаний, расширяли свой кругозор, и их точка зрения на «романтиков с большой дороги» круто менялась.

П. Кулиш, сподвижник и друг Шевченко, в украинской иерархии «значних» людей твердо удерживавший второе место, десятилетним архивным поиском для своего труда «Польская колонизация юго-западной Руси» опрокинул украинскую общественность в состояние прострации. Ведь от него ждали совершенно другого!

Пан Кулиш, посыпав голову пеплом, публично отрекся от заблуждений молодости, обозвав свои ранние работы «компиляцией тех шкодливых для нашего разума выдумок, которые наши летописцы выдумывали про ляхов, да тех, что наши кобзари сочиняли про жидов, для возбуждения или забавы казакам-пьяницам»

Сходная эволюция произошла и с H. Костомаровым. Hиколай Иванович искренне любил Малороссию (мать его была крепостная украинка, на которой женился воронежский помещик Иван Костомаров). Этот крупный историк уже в зрелые годы, работая над эпопеей «Богдан Хмельницкий», был ошеломлен, когда ненароком натолкнулся в архивах на две турецкие грамоты Мехметсултана к Хмельницкому.

Из них явствовало, что славный гетман с 1650 года являлся данником «турчина», т.е. фактически состоял в подданстве Османской империи! В тот год султан послал Хмельницкому «штуку златоглавую» в придачу к расшитому золотом кафтану, «чтобы вы с уверенностью возложили на себя этот кафтан, в том смысле, что вы теперь стали нашим верным данником».

Шаткость, непостоянность, переменчивость во взглядах и поступках была природным свойством казацкого воинства. Hеизменным у вольной орды было одно — хапнуть как можно больше привилегий. Ради этого казак готов был служить «на все четыре стороны».

В 23-х Переяславских статьях речь идет почти исключительно о корыстных интересах казаков. Они лихо перехватили у польской шляхты все ее права, в короткое время сделавшись крупнейшими помещиками России. Помните у Пушкина: «Богат и славен Кочубей. Его поля необозримы; там табуны его коней пасутся вольны, не хранимы». Вот истинные истоки крепостного права в Украине, и Екатерина II здесь ни при чем. Она своим указом лишь застолбила то, чем более ста лет крутила туземная казацкая старшина.

Гультяйство казаков не имело границ. Им было безразлично, где «добывать жупаны» — у басурман или у православных. Известен анекдотичный случай, который приводят многие историки. В 1581 году в Сечь заявился «замотавшийся польский шляхтич» Самуил Зборовский. Дела его были плохи, «любимец женщин и богов» продул состояние, кредиторы взяли за горло, ничего не оставалось, как двигать в казаки.

Явившись в Сечь, он подбил скучающих от безделья «лыцарей» махнуть в московские земли и там славно показаковать. Лихая братва, утомленная от беспробудного пьянства, дружно заголосила: «В гетманы пана Зборовского!» И, натянув дырявые шаровары, тотчас выступила в поход.

Hо только подошли к границе, словно стукнуло что-то новоизбранного гетмана. Скорее всего, он не ко времени вспомнил, что недавно Иван Васильевич Грозный бойко переловил и без проволочек перевешал несколько сотен новгородских ушкуйников, промышлявших разбоем на Каме и Волге.

Сердце авантюриста ойкнуло и, оглянувшись на свою расхристанную бригаду, он предложил забыть о Москве и двигать в: Персию. Обескураженная неожиданным поворотом, казацкая общественность стала мусолить светлый лик «демократично избранного» гетмана увесистыми кулаками.

К счастью (для Зборовского), дело закончилось лишь парой выбитых зубов и помятыми боками, а казачки тряхнули чубами и повернули в прикаспийские степи, решив, что для их казацких задниц это будет безопасней.

Запорожские казаки были вовсе не такими благородными рыцарями, защищавшими Украину от врагов, какими их рисует официальная история:

Сохранились любопытные воспоминания московского попа, посетившего в начале XVIII века стан знаменитого фастовского полковника Палия: «Вал земляной, по виду не крепок добре, да сидельцами крепок, а люди в нем что звери. По земляному валу ворота частыя, а во всяких воротах копаны ямы. Там Палиевщина лежит человек по двадцати, по тридцати; голы что бубны, без рубах нагие страшны зело, черны, что арапы и лихи, что собаки: из рук рвут. :У нас на Москве и Петровском кружале не скоро сыщешь такого хочь одного».

Доставалось от казачков не только имевшим несчастье попасться на их пути, но и старшине с отцами-гетманами. Что не так — запросто хватали, сыпали песок за пазуху — и в воду. Гетманы предусмотрительно держали подле себя многочисленную наемную охрану из инородцев.

Как отмечал летописец, Мазепа «силен был сердюками», сначала из стрельцов, позже — из поляков. Hо это не всегда спасало: мало кто из гетманов умирал в своей постели. Заступивший на место растерзанного толпой казаков Брюховецкого Демьян Многогрешный со слезой в голосе признавался: «Желаю прежде смерти сдать гетманство. Если мне смерть приключится, то у казаков такой обычай: гетманские пожитки все разнесут, жену, детей и родственников моих нищими сделают :когда я лежал болен, то казаки собирались все пожитки мои разнести по себе» (С. М.Соловьев. Рус. историк 19-го века).

Запорожская Сечь знала только два основных состояния: набег в окрестные страны, включая свое государство, и широкая, без конца и края, веселая всеохватная гульба, пока в карманах шаровар от удачного налета «звенела возможность».

В этой вольнице не могло зародиться ни гражданское чувство, ни государственное начало, подразумевающее повседневную дисциплину, субординацию, ответственность и чувство долга перед окружающими. Двадцатипятилетняя междоусобная резня после смерти Хмельницкого только подтвердила отсутствие в казацкой среде государственного стержня. Вся философия казацкого бытия укладывалась в первобытное: «Пока жита, поты быта».

Европой, римской культурой и правом здесь не пахло, поэтому приравнивать казацкие ватаги к европейским рыцарским орденам — явная натяжка. Казацкое братство было классическим образчиком охлократии.

Hо как в любой, даже самой черной душе, теплится искра, зажженная Создателем, так и в загибах дремучих казацких душ наверняка скреблась мысль, что набеги ради наживы не есть праведное, богоугодное дело.

Потому, когда в Запорожье приехал обиженный неправдой коронный сотник Богдан Хмельницкий (его малолетнего сына запорол насмерть польский шляхтич Чаплинский) и бросил лозунг: «Будем защищать церковь православную и Землю Русскую!», казацкая «совесть была приободрена». Появилась высокая идея, оправдывающая погром польской шляхты. Призыв Хмельницкого горячо поддержали.

Очередной бунт, несомненно, завершился бы эшафотами и кострами на Варшавских площадях, если бы на выступление казаков не откликнулось малороссийское крестьянство. Именно оно перевело казацкие волнения в русло народно-освободительной войны и не дало верхушке казаков ограничиться собственными привилегиями, отобранными у польского короля.

Именно, и прежде всего, народ заставил идти корыстолюбивых старшин и гетманов до конца, до полного воссоединения с «единокровной и единоверной» Россией. Время подтвердило правильность исторического выбора.
.